Что мне больше всего понравилось в Америке, так это её обитатели, окружавшие меня в течение четырёх месяцев: профессора университетов, в особенности мой старинный друг Яков Матвеевич, их жёны, студенты, секретарши, мои соседи Грег и Джеф – работящие ребята, уезжавшие на работу ни свет ни заря, когда я только еще собирался подниматься. Всем им я от души благодарен за то, что в их присутствии джунгли капитализма выглядели достаточно привлекательно.
В конце 1993 года во время регистрации на рейс Шереметьево-2 – Нью-Йорк (аэропорт Дж.Кеннеди), уже предвкушая удовольствие от предстоявшей мне работы в одном из самых знаменитых университетов мира, услышал я от барышни, оформлявшей мой билет: “Желаю Вам хорошо отдохнуть”. Не очень мне это было понятно, на отдых я совсем не был настроен.
Перелёт через Атлантику был долог и уныл. Изредка по громкой связи раздавались объявления вроде: “Беженцы из России, Вы должны заполнить анкету номер...” От скуки глянул я пристально на свой билет и наклейку за сданный в багаж чемодан и охнул – вместо обозначенного в билете пункта прибытия Сан-Хосе (Калифорния) чемодан мой был адресован в аэропорт Сан-Хуан (Пуэрто-Рико, где, наверное, хорошо отдыхают те, кто летает туда из Шереметьево-2).
Перед проходом через таможню в Нью-Йорке получил я свой чемодан, благополучно его переоформил и больше уже его не видел до прибытия к месту моего назначения. Позднее коллеги-американцы рассказали мне, что один французский математик прилетел в Oakland (California), а его чемодан прибыл в Auckland (New Zealand).
Из Нью-Йорка до Сан-Хосе я добрался с одной пересадкой: в Солт-Лейк-Сити надо было за 20 минут добежать из одного конца аэропорта в другой. Перед приземлением я попросил у стюардессы план здания, в котором должен был произойти этот забег, хорошенько изучил местность и успешно преодолел дистанцию. Чемодан мой тоже справился с таким испытанием, чем приятно меня удивил – у нас такое пока ещё и в самом деле слишком маловероятно.
В первые дни пребывания в США тяжеловато давалось мне понимание разговорной речи большинства окружающих, недели 3 потребовалось на то, чтобы привыкнуть к необычной дикции и такому же произношению. Несколько хороших радиостанций вещали на прекрасном английском, который казался мне почти родным, но стоило было выйти “в люди”, и всё кардинально менялось. Из жителей США, которых я хорошо понимал, отмечу Хельмута, профессора геометрии родом из Германии и его жену Хельгу, родом из Венгрии. Было у меня впечатление, что и им мой английский вполне понятен. Отмечу, что у Хельмута отец после 1945 года несколько лет провёл у нас в плену, отстраивал Киев и присылал из Киева домой, на родину, посылки с махоркой, что сильно помогало семье в нелёгкое послевоенное время. Ричарда, тоже профессора геометрии, родом из Англии. Он очень понятно для меня изъяснялся и на темы, далёкие от геометрии. Альберта Гора, вице-президента США. Его речь о новых информационных технологиях, которые откроют двери в XXI-й век, произвела на меня глубочайшее впечатление, и я прекрасно её понял от начала до конца.
Через пару недель после прослушивания этой речи сидел я как-то в кабинете декана математического департамента, в котором трудился верой-правдой, и на сетования окружающих, что, вот, мол, меньше стали денег давать, конверсия-рецессия заедает, рассказал об объявленной А.Гором программе, которая, конечно же, должна сопровождаться хорошим финансированием научных учреждений.
Коллеги посмеялись и разъяснили мне, что в этой стране все такие финансирования прежде всего достаются специалистам по Администрированию, Публичным Связям (это я так неудачно перевел на русский английский термин Public Relations), ну а представителям фундаментальной науки достаются остатки.
Со своими соседями по дому, в котором прожил 4 месяца, я, конечно же, много попрактиковался в английском, но когда возникали затруднения с объяснением каких-либо бытовых подробностей, связанных, например, с эксплуатацией бытовой техники, мы переходили на французский, в котором все были приблизительно равны. Грэг увидел однажды, что я пишу что-то на незнакомом ему языке, пригляделся и удивленно спросил, а что, в русском языке есть рукописный шрифт ? Я показал ему своё письмо домой, которое в тот момент сочинял, и он попросил меня написать ему на память что-нибудь по-русски. С большим удовольствием исполнил его просьбу.
Кстати, в Калифорнии есть река под названием Russian River, возвышенность под названием Russian Ridge и много русских православных церквей, например, в Пало-Альто на Ross Road стоит основанная выходцами из Харбина небольшая церковь, которую я несколько раз посетил. Двое из прихожан с виду были вылитыми китайцами, и один из них пел в хоре. Честно говоря, христианин я никудышный, но когда во время молебна настоятель церкви отец Владимир призвал присутствовавших помолиться за Отечество наше, страдающее от усобицы и нестроения, я совершенно искренне осенил себя крестным знамением. В конце воскресной проповеди давалось краткое резюме по-английски, так как некоторые прихожане не говорили по-русски, однако же, детей с собой приводили.
Неподалеку от моего квартала находился так называемый Русский магазин, в котором торговали осетриной, пластиковыми бутылочками с надписью PROSTOKWASHA, были там и конфеты “DAME OF SPADES”, “CLUMSY BEAR”, “KARA-KUM” made in USA, все по 4 доллара за фунт.
Английской речи я там не слышал. Наряду с долларами в магазине принимались и какие-то фантики с красивыми картинками – это были такие талоны на питание для беженцев из России.
Знание русского языка, оказывается, бывает полезным в самых неожиданных ситуациях. Рассказали мне в Америке сюжет из израильской газеты. Одно израильское воинское подразделение получило как-то раз задание остановить арабскую демонстрацию, но как можно более мирным путем, без скандала и драки. Видимо, и демонстрация была достаточно невоинственной, однако во время разбирательства поначалу оказалось, что израильский командир владеет ивритом и английским, а лидер демонстрации – арабским и французским, как договориться быстро и по-хорошему было неясно, но тут обнаружилось, что араб учился в Университете имени Патриса Лумумбы, а израильский офицер родился в Советском Союзе. Всё окончилось благополучно.
Так и хочется выпить за любовь и дружбу между народами, которые сплотила навеки великая Русь.
Один американец, “бравший русский язык” и неоднократно бывавший в России, спросил меня, что значит, когда на просьбу отвечают у нас не “сейчас”, а “ЩАС !” Это что, московский диалект такой, или общероссийская особенность произношения? В американском языке очень много аббревиатур. Так например, простенькое “PC” имеет 6 или 7 разных расшифровок, из которых я запомнил только две – Personal Computer и Politicaly Correct.
Этой самой корректности меня много раз учили окружающие, впрочем, я и сам уже знал, что ни в коем случае нельзя говорить “негр”, “чернокожий” или “black”, правильное словоупотребление – Afro-American.
Впрочем, в одном объявлении о сдаче комнаты внаём я вычитал: “Две молодые черные женщины предлагают комнату в своём доме...” Ограничения на пол съёмщика объявление не содержало.
А вот в одном провинциальном университете столкнулся я с явлением, многим понаслышке хорошо известным: “шведский стол”.
Захожу я в студенческую столовую и понять никак не могу, как расплачиваться, как набирать еду – до тех пор всё это выглядело всякий раз как-то иначе. Сделал я круг по залу, подошел к молоденькой симпатичной негритяночке, сидевшей за кассой, и спросил, как у них это делается. Она мне тоже по-английски и объяснила, что, мол, платите 4 доллара и набирайте, сколько влезет. Я что-то переспросил, и тут она мне говорит: “Sorry, are You from Russia?” Я, конечно же смутился – откуда еще мог такой дикарь приехать – и ответил утвердительно.
Тогда она перешла на чистейший русский язык, всё мне рассказала про их столовую, а за одно и про то, что родилась и выросла она в Ленинграде, а в Америку переехала год назад.
Четыре дня я в этом университете провёл, но на родном языке поговорил только с ней, подозреваю, ей в этом смысле приходилось намного тяжелее.
Так вот, господа, какая же она Afro-American, зачем так лицемерить? Надеюсь, что это мое сугубо личное мнение по такому исключительно частному случаю не будет расценено как попытка вмешательства во внутренние дела великой державы! Однако же, так глядишь, и слово Jew станет неприличным и политически некорректным.
В столовой другого университета встретил я в очереди студентку, у которой на плечах красовались погоны старшего лейтенанта ВВС Советской Армии. В тот же вечер по телевидению я увидал демонстрацию сексуальных меньшинств в Нью-Йорке, и там показали крупным планом беснующуюся немолодую уже демонстрантку с погонами полковника нашей армии. Эмблемы были общевойсковые, но три звезды сияли отчетливо. У меня возникло некое подозрение, которым я так и не сумел там, в Америке, поделиться – не с кем было.
В одном кафе в меню видел описание блюда: бифштекс весом 72 унции (2,5 килограмма?) стоит 44 доллара, но если съесть его за 30 минут, он достается задаром.
Надо сказать, что американцы народ очень общительный и чувство коллектива в определённой степени у них развито. В США действует огромное количество всевозможных обществ. Каждое выпускает свой журнал. Вот несколько примеров: Общество взрослых детей родителей-алкоголиков (утверждающее, что каждый седьмой американец – их человек. Вот их бы к нам!).
Общество любителей изготовления красителей из грибов.
Общество владельцев собачек породы “Шар-Пей”. В их журнале много фотографий их любимцев и советы собаководов.
Общество владельцев автомобилей марки “Корвет”, в журнале подробная информация о том, где и почем можно купить “Корвет” любого года выпуска (от 1950, кажется) и запчасти к ним. Один из моих соседей держал в гараже такой автомобиль выпуска 1966 года.
Раз в месяц он его выкатывал на улицу, чистил и смазывал, чтобы лет через 10, когда он станет его продавать какому-нибудь коллекционеру, машина имела бы товарный вид.
Как-то ожидая в аэропорту города Денвер самолёт, коротал я время, изучая оттиск интересной математической статьи. Подсел ко мне американец, глянул в текст, который я держал в руках, разговорился, представился социологом. Я поддержал беседу и рассказал, что когда в нашем университете открылось отделение социологии, на вступительных экзаменах сослуживцы мои пришли к выводу, что, по-видимому, наши абитуриенты-социологи представляют свою будущую работу так: “Сижу я, весь в белом, с микрофоном в телестудии и вещаю истины на всю страну”. Оказалось, что и американские абитуриенты-социологи такие же представления имеют, а собеседник мой занимается социологией преступности. Я сказал ему, что вместо микрофона ему бы пулемёт, и он со мной согласился.
Его багаж состоял, в основном, из громоздкой сумки Carmel Bag, в которой обычно возят хорошую одежду, чтобы не помять её, и летел он на “интервью”, т.е. устраиваться на работу в другое место.
(Конкурсы там бывают по 900 заявлений на 3 места – сам видел).
На таких факультетах народ, действительно, одет очень тщательно, а вот на математических факультетах в Америке человек в пиджаке и галстуке выглядит белой вороной, вот, разве что, портреты классиков, развешенные по стенам...
Чуть позже к нам подсела барышня, глянула в оттиск и представилась студенткой математического факультета, побеседовал я и с ней на разные темы, пока самолет не подали. Было очень приятно, правда, выяснилось, что она почему-то не знала, что такое гомотетия, но быстро смогла понять. А меня этой премудрости учили в Суворовском училище, когда было мне лет 12. И происходило это не только в классе, но и во время практических занятий по измерению расстояний на местности.
Как-то мне поведали, что поступавшие в один американский университет получили задание написать эссе, и одна из тем была: “Самая крупная ошибка в моей жизни”. Многие сочинения выглядели так: “Я ему так доверяла, а он, подлец меня обманул”.
Школьники в Америке свои сочинения часто набирают на компьютерах, и однажды мне рассказали, что вечером накануне сдачи домашнего сочинения весь класс некоей школы сидел в поте лица своего за экранами, а тут гроза случилась, электричество вырубили, и почти у всех труды пошли насмарку. Чаще нажимайте кнопку F2!
Программа “Фулбрайт” периодически организует для своих участников очень интересные экскурсии и праздники. Как-то раз мы с Джефом присоединились к такой экскурсии на пляж Френсиса Дрейка, где со скалы наблюдали пасущихся у берегов Калифорнии серых китов.
Изумительное это зрелище: из океана выныривает кит и выпускает фонтан воды, а вокруг плавают тюлени, и все это не в кино, не на картинке, а живьём и рядом.
После визита на это пастбище нас прокатили к эпицентру землетрясения, которое в 1906 году разрушило Сан-Франциско и кое-что из его окрестностей. Хорошо известно, что Калифорния сползает вдоль тектонического разлома Сан-Андреас в сторону Алеутской котловины, и примерно через 40 миллионов лет там и окажется. По этой причине в Америке поговаривают, что со временем в Калифорнии цены на земельные участки упадут, а, вот, жители Аризоны, напротив, радуются тому, что их штат станет когда-нибудь шикарным курортным краем на Тихоокеанском побережье.
Показали нам разорванный в 1906 году тем страшным толчком забор. Одна его часть отъехала на 8 метров от другой. Вот так:
Рядом на фотографиях тех лет демонстрировались разрушения и приводились свидетельства потерпевших. На одном плакате сказано было, что у фермера, чей забор так красиво разорвался, одна корова провалилась в образовавшуюся при землетрясении глубокую трещину в земной коре и там пропала. На соседнем же плакате приводилось свидетельство одной женщины, которая в 30-х годах вспоминала, что в раннем детстве услыхала, как её отец рассказывал кому-то, что та корова сдохла сама как раз накануне землетрясения, и только-то он её закопал, как тут несчастье это и случилось. Видимо, корова была застрахована от стихийного бедствия.
Об автомобилях. На математический факультет многие профессора приезжали на велосипедах – на ближних дистанциях такой транспорт намного удобнее, на дорогах специальная полоса для велосипедистов выделена.
За дополнительную плату на свою машину можно прицепить вместо обычного номера с набором цифр и букв табличку с почти любым (приличным) буквосочетанием, например: “CHMO” – какое-то подобное слово на бампере одной машины я видел.
Ветераны мировой войны имеют на номерах своих машин особую пометку, хорошо различимую издали, а у ветеранов Пирл-Харбора своя, особенная отметина на автомобильном номере.
Старшеклассники и студенты, у которых очень хорошая успеваемость, получают скидку в автомобильной страховке, без таковой скидки водить машину НЕЛЬЗЯ. Наоборот, частые нарушители правил дорожного движения за эту страховку платят больше остальных до тех пор, пока не пересдадут экзамен по правилам дорожного движения (за валюту, естественно).
На автострадах самые удобные полосы движения имеют специальный знак – большой ромб, и ездить по ним можно только автобусам и легковым автомобилям, в которых кроме водителя есть ещё кто-нибудь. При переезде через некоторые мосты также плату иногда взимают только с водителей-одиночек.
Как-то я увидел легковой автомобиль со странным прицепом высотой метра два, и мне рассказали, что это стойло на колесах.
Трудящийся американец обычно не может позволить себе самому ухаживать за своей лошадью, и потому он (или она) платит на конюшню 300-400 долларов в месяц за содержание и уход, а по выходным дням приезжает туда, увозит в таком стойле свою лошадку на природу, где можно на ней покататься. Есть такие стойла на двух лошадей, есть и на четвёрку.
Фулбрайтовский конкурс “Прочитай курс лекций в Америке” я выиграл, предложив курс по геометрии выпуклых тел.
Прибыв на место, и изложив его подробную программу коллегам геометрам-топологам, я получил встречное предложение – прочитать курс по Теории Морса аспирантам факультета (Марстон Морс – известный американский математик первой половины 20-го века).
Время на подготовку у меня оставалось, и стал я готовился читать, то, что больше устраивало хозяев, а о своих выпуклых и обозримых телах доложил позже на исследовательском семинаре.
Однако же, когда мои лекции начались, аспиранты попросили меня рассказать побольше о так называемой теории кобордизмов, обещая, что в этом случае ко мне намного больше народу будет ходить. Заработки мои от этого показателя не зависели – за всё уже заплатили из Вашингтона, но я принял вызов и начал перестраиваться на ходу. Почти всё свободное время уходило на подготовку к лекциям, ЗАТО в течение месяца число слушателей потихоньку увеличивалось и доросло до 12. Впрочем, излагаемый материал был очень уж нетривиален, и до конца курс успешно дослушали всего шестеро, прекрасные ребята.
Мне было очень приятно, когда перед их отъездом на каникулы (и моим – домой) они спрашивали, будет ли этот курс лекций продолжаться в следующей четверти. Присутствовавший при этом декан сказал, что если они хотят и дальше изучать спектральные последовательности, им надо ехать в Сибирь.
Тут я хотел бы сделать несколько критических заметок по национальному вопросу: В этой великолепной шестерке был один мексиканец, один араб из Туниса, одна немка, два американца – один японского происхождения, другой – индийского и про шестую свою слушательницу я думал, что она-то стопроцентная американка, но мне сказали, что она из Канады.
Не очень-то любят в развитых странах фундаментальную науку – нерентабельно это, заработки сравнительно низкие.
Как-то я заметил одному американскому профессору прикладной математики, что в США математики чистые живут намного беднее прикладников. “Это что”, – ответил он, – “вот у меня руководитель департамента – доктор медицины, так тот живет в пространстве совсем других измерений, и не понимает, что ему говорят обыкновенные люди. Так же и юристы и экономисты... Зато я его понял прекрасно”.
Правда, сказали мне однажды, что тогдашний министр обороны США окончил математический факультет в Стенфорде с общей оценкой “С”, что соответствует нашему среднему баллу 3,0. Какое же надо было иметь образование и воспитание, чтобы довести нашу страну до такой кондиции !?
Однажды мой сосед Джеф взял меня с собой вечером на смотровую площадку у моста “Золотые ворота” – он собрался пофотографировать огни ночного Сан-Франциско через фотопушку со штатива. Народу на площадке было много, рядом с нами молоденькая девчушка со здоровенным фотоаппаратом под бдительным взглядом родителей делала свои первые художественные снимки.
Увидев мощную технику Джефа, стала она его о чем-то расспрашивать – я не вникал, любуясь огнями большого города, а он мне потом рассказал: “Камера у девки 1000 долларов стоит, целый дисплей на верхней панели, а она хочет с дистанции 4 мили осветить своей вспышкой весь город”.
Я много снимал в Америке своим “Зенитом”, и однажды случайный прохожий, которого я попросил снять меня на красивом фоне, очень возбудился и стал объяснять мне, какой у меня прекрасный аппарат.
Он оказался фотокорреспондентом, ветераном войны во Вьетнаме, где ему впервые попался в руки “Зенит”. Своё правительство, отправившее его туда, а заодно и наше, и все остальные он характеризовал самыми последними словами, из которых самые приличные – это “жирные коты”.
Самые прекрасные фотографии, которые я в Америке увидал, были напечатаны в фотоальбоме Прокудова-Горского – русского учёного-химика, который еще в 1908-1914 годах умел делать цветные снимки с абсолютно естественной цветопередачей.
Особенно мне понравилась фотография железнодорожной станции (где-то на Урале) после дождя. В 1918 году с чемоданом стеклянных негативов их автор сбежал в Финляндию, и сделал свою технологию достоянием прогрессивного человечества. Эх...!
Закончилась моя командировка в Америку необыкновенно: домой я полетел через Тихий океан – так до Сибири было ближе, совершил в итоге кругосветное путешествие за четыре с половиной месяца, и теперь, вот, не знаю, не помолодел ли я на один день.
